Внимание, новинка!

Борис Гульков
Стратегия и психология современных шахмат. 600 руб.


Google
English version

Google Translator


Геннадий Ефимович Несис


Шахматное начало.
Часть 1

Что же произошло в мае 1960 года? Почему именно в 13 лет я увлекся шахматами? От кого-то из моих школьных товарищей я узнал, что летом в Таврическом саду работает игротека, где можно сыграть в турнирах по шашкам или шахматам, и получить спортивный разряд. А получение разряда - это был уже своего рода стимул. Пол - века назад игротекой именовалось деревянное строение, расположенное на пригорке, по левую руку от центральной аллеи. В хорошую погоду шахматные столики выносили на тенистую лужайку неподалеку от пруда. Там же проводили и воскресные сеансы одновременной игры. Запомнился мне первый в жизни сеансер - высокий и элегантный лидер команды Смольнинского района Борис Калашников, смутивший меня уже первым ходом 1.b2 - b4. Сколько партий было сыграно мной в сеансах одновременной игры сначала в роли любителя, (среди мои экзаменаторов были Василий Смыслов, Михаил Таль, Сало Флор, Пауль Керес, Игорь Бондаревский, Марк Тайманов, Александр Толуш, Виталий Чеховер ) а потом в качестве сеансера (в самых различных интерьерах - в испанских казино и студенческих общежитиях, в спортивном зале Манилы и в кабинете хрустального короля Сваровского в Вене), - подсчитать уже невозможно, но тот Дебют орангутанга, ошарашивший меня у пруда в Таврическом саду, остался в памяти навсегда. Руководил выездной секцией добрейший человек и известный шашист Лев Моисеевич Рамм. Встретил меня он весьма радушно и записал в шахматный турнир безразрядников. Вскоре в таблице рядом с моей фамилией появились первые единички. Последовательно выиграв все партии в турнирах пятого и четвертого разрядов, я в течение месяца поднялся по начальным ступенькам высокой пирамиды шахматной классификации до третьего разряда, и стал с надеждой задирать голову, посматривая на ее вершину: Так, первые успехи, словно шестеренки, запустили механизм уже жившего во мне шахматного честолюбия и хуже того, тщеславия. Помню, как я летел по улице Салтыкова-Щедрина (ныне, вновь Кирочной), сворачивал на улицу Радищева и, окрыленный своей очередной победой, бежал домой. Приближалось лето, и надо было уезжать на дачу, а я уже строил планы по поводу получения 2-го и 1-го разрядов. Думал о том, как стану кандидатом в мастера, полностью отдавался этим мечтаниям, и верил, что отныне, буду жить новыми эмоциями, рожденными прекрасной игрой. Мне казалось, что успехи придут ко мне легко и быстро, как третий разряд, и, буквально по годам, прикидывал свое счастливое шахматное будущее. Дома я достал, заброшенный еще до войны на антресоли, инкрустированный шахматный столик с очень тесными квадратиками доски, и часами, разрабатывал свои дебютные варианты, которые, несмотря на явную сомнительность, принесли мне впоследствии немало очков. Запущенный в скромной игротеке механизм, стал двигателем, обеспечившим мое движение, по лестнице, причем не только шахматной. Полный надежд и с квалификационным билетом третьего разряда, я отправился с мамой на каникулы в Пярну. В поисках квартиры на лето, мы встретили на бульваре Тамсаарэ нашу землячку - приятную полную женщину с добрым лицом. Разговорившись, мы узнали, что на соседней улице, в доме с хорошим участком сдается небольшая квартира, а пока новая знакомая решила представить нам своего сына. Навстречу нам вышел высокий хмурый парень в тренировочных штанах с густой взлохмаченной шевелюрой. Судя по недовольному взгляду из-под очков, неожиданные гости оторвали его от какого-то важного дела. Посреди комнаты на столике стояла деревянная доска с шахматными фигурами. Как выяснилась, Женя, так звали моего ровесника, уже три года занимается в шахматном кружке Ленинградского Дворца пионеров, имеет второй разряд, и перед нашим вторжением изучал позицию из атаки Макса Ланге. Я со своим третьим разрядом, и собственной доморощенной теорией дебютов, выглядел в его глазах полным "пижоном", но, за неимением других партнеров, он "снизошел" до меня. Тем летом мы сражались целыми днями напролет. И, как вскоре выяснилось, этот опыт не прошел для меня даром. Кроме того, в Пярну я впервые стал зрителем крупного соревнования- лично- командного турнира трех прибалтийских республик и Грузии. Атмосфера священнодействия, которая царила в празднично украшенном концертном зале пярнусского курзала; cтрого одетые участники и судьи, прогуливавшиеся под тиканье шахматных часов вдоль столиков, и, отделенные, от нас простых смертных, натянутым по периметру зала, толстым морским канатом; деревянная доска, похожая на развернутый в сторону зрителей гигантский пюпитр, на которой ежедневно демонстрировалась шахматная партитура, создаваемая здесь же на наших глазах, лидером хозяев поля и явным солистом этого своеобразного оркестра, уже в те годы, легендарным Паулем Кересом, - все это производило неизгладимое впечатление. Я и сейчас, спустя почти пятьдесят лет, могу перечислить наизусть фамилии всех действующих лиц первого для меня шахматного спектакля. К концу мероприятия мне уже удалось познакомиться с некоторыми участниками. Сблизило нас не столько увлечение шахматами, сколько невероятно популярный тогда настольный теннис. Интересно, что моими партнерами были представители старшего поколения : тренер великой Ноны Гаприндашвили мастер Михаил Шишов и его товарищ по команде Николай Сорокин. Оба ветерана - неоднократные чемпионы Грузии играли в пинг-понг с молодым азартом, и наша разница в возрасте при этом улетучивалась. Большое впечатление на меня произвел истинный грузинский аристократ Бухути Гургенидзе. Порода чувствовалась во всем: в гордой посадке головы, в умении выслушать собеседника, в элегантном стиле одежды. Там же я познакомился с двумя разными по характеру и отношению к жизни представителями латышской школы. Ироничный и несколько отстраненный от суеты Айвар Гипслис, как-то неожиданно рано ушедший из жизни, и, Янис Клованс - фанатично и упорно ищущий и в шахматах и в жизни единственно правильное решение, и, потому неисправимый цейтнотчик, впрочем, и поныне, сохранивший свою практическую силу. Тогда его фамилия писалась еще на русский манер - без привычной теперь прибалтийской буквы "с ". И все же мы с Женей прежде всего ходили "на Кереса". Не только для нас, но и для, куда более умудренных опытом, любителей шахмат из Москвы и Ленинграда, поджидавших его перед входом в курзал, он представлялся человеком из другого мира, с другой несоветской планеты. Незадолго до начала тура к торцу, знакомого всем отдыхающим, здания бесшумно подъезжала белая нездешняя машина марки "Volvo". Дверцы ее медленно открывались, и из них появлялась высокая спортивная пара - супруги Мария и Пауль Керес. Он в неизменном светлом пиджаке и она - в белом брючном костюме. Казалось, что перед нами наяву проходят кадры из, так называемых, трофейных фильмов, которые были, хоть и не абсолютно прозрачным, но все же окошечком, позволившим гражданам нашей страны заглянуть по ту сторону железного занавеса. В выходной на турнире день наш кумир давал сеанс одновременной игры. Конечно, я вместе со своим новым товарищем явились заранее и сумели занять места за соседними столиками. Погода была прекрасная, и сеанс проводился на открытом воздухе в парке, отделявшем курзал от прекрасного песчаного пляжа. Дебютная стадия поединков у гроссмейстера, к тому же, крупнейшего теоретика - вопросов, естественно, не вызывала. Керес, почти не задумываясь, молниеносно передвигался от доски к доске. Я разыграл мою излюбленную французскую защиту, которую впоследствии изучал по книге моего великого противника. На короткую рокировку черных незамедлительно последовала рокировка белого короля в длинную сторону. При этом сеансер оставил без защиты свою пешку a2, атакованную моим белопольным слоном. Расчет был банальным - в случае взятия пешки последует типичный прием b2-b3, слон оказывается в западне и на следующем ходу после Крc1-b2 -погибает. Однако, гроссмейстер не заметил, что стандартный ход пешкой ведет к немедленному мату другим слоном: Сd6-a3X! Все было бы прекрасно, будь у меня побольше опыта и выдержки. Для вида надо было задуматься, а затем, после возвращения сеансера к моему столику, громогласно объявить: "Вам мат, гроссмейстер!" Но в тринадцать лет на такое я был не способен! Конечно же, я немедленно схватился за слона и поставил его на поле а3. Керес, уже отошедший к следующей доске, неожиданно повернул голову в мою сторону и вернулся к нашей партии. Он, вежливо, но, тоном, не допускающем возражений, сообщил мне, что по правилам сеансов одновременной игры, сеансер, не сделавший ход на последующей доске, имеет право заменить ход в предыдущей партии. Такого поворота событий я никак не ожидал, а уважаемый гроссмейстер, спокойно вернул на место моего слона и свою пешку, сделал какой-то нейтральный ход и спокойно направился к соседнему любителю. Естественно, после такого обидного инцидента мне не смогла помочь и лишняя пешка. Я уже 15 лет имею звание международного арбитра ФИДЕ, но так и не знаю, прав ли был Пауль Петрович. Мне кажется, что мат на доске - "старше" всех правил! Так горячо доказывал я свою правоту по дороге домой искренне сочувствовавшему мне Евгению Корнфельду (впоследствии носившему фамилию Белянский). Он на долгие годы стал моим другом, партнером и, несомненно, сыграл определенную роль в моей шахматной биографии. Именно, благодаря ему, я попал в компанию юных шахматистов Дворца пионеров, которую в виде скороговорки шутливо стали называть Шерман, Шульман, Гоберман, Несис, Корнфельд и Иванов. Перечисляя состав нашей дружной команды, я вспомнил старый адвокатский анекдот. Клиент приходит в юридическую контору "Рабинович, Зельманович, Мордухович, Кацман и Иванов" и просит, чтобы его дело вел именно адвокат Иванов. - Почему же Вас не устраивает кто-нибудь другой из компаньонов -удивляется секретарь. -Вы знаете, я как-то больше доверяю деловой хватке человека, проникшего в такую тесную компанию. Надо сказать, что как раз самым талантливым из нас был Игорь Иванов. У него было трудное, неблагополучное детство. Рос в интернате. Одно время пользовался гостеприимством сердобольной матери Корнфельда - Лидии Максовны, и жил у них дома, неподалеку от Сенной площади. Старинная квартира Жени была и залом ожидания, и шахматным клубом, и катраном, а позднее, и местом для "близких" встреч. Кого там только за эти годы не перебывало. Но рассказ об этой обители нашей юности еще впереди. Врезалась в память наша встреча с Игорем в Ростове-на-Дону на Отборочном турнире к чемпионату СССР 1976года. Он прибыл туда из Москвы в качестве арбитра по присуждению отложенных партий. В выходной день он зашел ко мне в номер гостиницы и предложил спуститься в ресторан. Несмотря на знойный июньский полдень, на столе появилась бутылка водки и какая-то легкая закуска. Детские привычки у этого внешне строгого, мужчины, в не по сезону, теплом, вельветовом пиджаке, легко угадывались. Расспрашивая о старых ленинградских друзьях , он все также добродушно подтрунивал над их слабостями и с той же, характерной для него ухмылкой, поправлял свои крупные, немодные очки. Последний раз я видел его в минуты триумфа в 1978 году в латвийском городе Даугавпилсе. Тогда, сильнейший по составу отборочный турнир 46 чемпионата СССР закончился сенсационно - первые - вторые места разделили совсем еще юный Гарри Каспаров и мастер Игорь Иванов. В моем архиве сохранилась традиционная групповая фотография участников этого памятного турнира. В первом ряду между Львом Альбуртом и Константином Лернером на ступеньке как-то скромно примостился будущий чемпион мира, а в крайнем справа солидном мужчине из последнего ряда легко можно узнать моего товарища и земляка. Думаю, что и в Союзе его ждала неплохая карьера, но независимому по характеру Игорю хотелось большего, и ,при первой же представившейся возможности - во время пересадки в аэропорту, возвращаясь с Кубы,- Иванов бежал, в самом прямом смысле этого слова, в Канаду, где вскоре стал сильным гроссмейстером. За его успехами я следил по сообщениям в западных журналах. Смотрел его партии. Потом информация о нем как-то обмелела и, после нескольких лет тишины, вновь разлилась по страницам шахматной печати в виде некролога. Он стал первой потерей в нашей шахматной компании. И все же в 1960 год. В конце августа мы вернулись из Эстонии в Ленинград, началась обычная городская жизнь, но мысль о шахматной карьере не покидала меня ни на минуту. Появились первые учебники. Особенно мне нравились две книжки Георгия Михайловича Лисицына - тоненькая "Дебютный репертуар шахматиста" и солидная, в толстом зеленоватом переплете "Стратегия и тактика шахмат". Постоянных партнеров у меня не было. Лишь иногда удавалось сыграть пару легких партий с моим дядей Анатолием Альтшуллером, который и предложил мне записаться в учебную группу Городского шахматного клуба имени М.И. Чигорина. Методистом клуба в те годы работал выпускник юридического факультета Ленинградского Университета, известный (сейчас бы сказали "раскрученный") благодаря регулярным выступлениям по городскому телевидению, мастер спорта Ефим Столяр. В конце октября в сопровождении своего дяди я впервые переступил порог старинного здания на улице Желябова, ничуть не подозревая, что мне предстоит провести в этом доме в разных ипостасях почти тридцать лет. На правах старого товарища, знакомого еще по довоенным школьным соревнованиям, Анатолий Яковлевич представил меня лысоватому, но подтянутому и модно одетому человеку, который показался мне достаточно самоуверенным и не очень молодым. Он не был похож на пожилых скромных шахматных тренеров в поношенных костюмах 50-х годов. Скорее в нем угадывался представитель относительно вольного адвокатского или артистического сообщества. Многое в его характере я интуитивно угадал - он был мужем популярной и высоко оплачиваемой адвокатессы, да и сам, хотя и недолго практиковал в качестве защитника. Кроме того, Столяр был бессменным руководителем шахматного кружка "Дома Актера" или, в просторечье, "ВТО", где он имел возможность не только демонстрировать свои шахматные познания, но и получать контрамарки на все театральные премьеры. В шахматную комнату надо было подниматься на третий этаж через черный ход по старинной и крутой лестнице. За скромной служебной дверью можно было встретить немало знакомых лиц. Здесь на равных сражались в блиц "счастливцевы" и "несчастливцевы", известные актеры и не очень удачливые служители Мельпомены. Одни предпочитали закончить вечер в популярном местном ресторане, другие, по случаю перманентного финансового дефицита, в богемном баре под парадной балюстрадой. Но надо отметить, что к своему шахматному режиссеру все они относились с большим пиететом. А вот с возрастной оценкой я ошибся, что впрочем, неудивительно. Моему будущему наставнику, а, впоследствии, и коллеге во время нашего первого знакомства было всего 37 лет, но в детстве и юности мы подвержены своеобразной аберрации - эффекту, описанному в астрономии, Наблюдаемое положение звезды смещено относительно истинного, ввиду движения источника света и его приемника друг относительно друга. Это явление метафизически близко психологической детской аберрации при определении возраста взрослого человека. Артур Шопенгауер выразился на это тему проще и афористичнее: " Час ребенка длиннее, чем день старика." Смещение оценки происходит за счет собственного движения по временной жизненной оси, субъективно удаляющего объект изучения от его истинного положения на возрастной шкале. Ефим Столяр с улыбкой подал мне руку, но лично экзаменовать за доской меня не стал, а предложил мне в партнеры кого-то пожилого завсегдатая клуба. Мой соперник принадлежал к распространенному типу постоянных посетителей подобных заведений. Их можно встретить и в биллиардной, и на ипподроме, среди карточных столов и, конечно, у шахматных столиков. Они готовы ответить на любые вопросы, бескорыстны в своих увлечениях, безапелляционны в своих оценках, легко возбудимы, быстро и, часто без всякой видимой причины, переходят от состояния эйфории к раздражению но, в отличии от нынешних фанов, как правило, немолоды и одиноки. Наша пара со стороны, видимо, выглядела странно. В середине полупустого зала за шахматным столиком склонились два явных антипода - заметно потрепанный жизнью, бледный полупрофессионал, сыгравший, хотя, видимо, без особого успеха, многие тысячи партий и домашний, ухоженный тринадцатилетний мальчик со смуглым (частично генетически, частично от еще не сошедшего летнего морского загара) лицом в новом светло-зеленом модном тогда, лавсановом костюме, впервые очутившийся в казавшемся ему счастливом и сказочном мире. Двое стоявших неподалеку мужчин, не упуская из виду передвижения фигур на доске, предались общим для них довоенным воспоминаниям. Сначала партия развивалась медленно, но затем, после серии разменов, перешла в сложный ладейный эндшпиль, в котором мне удалось нивелировать позиционный перевес опытного соперника. Ничейный результат отнюдь не огорчил моего экзаменатора. Напротив! Он подскочил к Столяру и с явной аффектацией прокричал: -"Фима! Ты видел, как этот молодой человек вел ладейник? Это же новый Капабланка!" Тут уже педагогично вмешался мой дядя: -"Ну, это Вы загнули. Пусть сначала получит второй разряд. А Капу я помню. Один раз удалось сразиться с ним, только, конечно в сеансе." Так я и попал в учебную группу Ефима Столяра. Директором клуба тогда был Гарий Гаврилович Назарьян. Это было еще в "доходоровскую" эпоху. Но Раиса Борисовна Сурикова давно уже царила в методическом кабинете и, именно из ее рук я получил первый членский билет ЛГШК им.М.И. Чигорина. Ее трудовая деятельность заслуживает записи в книге рекордов Гиннеса. Она просидела на своем рабочем месте 55лет и знала о шахматистах и шашистах Ленинграда больше любого историка - краеведа. Помню сакраментальную фразу молодого Геннадия Сосонко: "Рая не только знает, кто с кем спит, но и кто с кем собирается спать". Ефим Самойлович занимался в основном организацией тренировочных сборов для ведущих шахматистов города и пропагандистской деятельностью. Конечно, до учебных занятий с нами у него руки не доходили. Он "запускал" очередной классификационный турнир, отмечал в таблице результаты и, иногда, просматривал сыгранные нами партии. Соревнование проводилось в два круга, и растягивалось, чуть ли, ни на полгода. Из того первого клубного турнира запомнился Миша Непомнящий, который стал бывать у меня дома. Впоследствии, он получил звание международного мастера и эмигрировал в США. Первую серьезную партию с часами я сыграл 13 ноября 1960года. Текст партии, записанной почему-то на бланке седьмого командного первенства мира среди студентов, открывает мой шахматный архив. Почему я в выигранной позиции на 38 - ходу согласился на предложенную ничью, честно говоря, не помню. Может быть, в первой в жизни ответственной партии что-то почудилось, а может быть, на циферблате моих часов стал подниматься еще непривычный флажок. Следующая партия состоялась только 11 декабря, и у меня был целый месяц для того, чтобы пережить обидную потерю половинки очка. Внешне мою шахматную жизнь в 1960-61 учебном году активной не назовешь: 13 партий в турнире третьего разряда (хотя и с достигнутым положительным балансом +3), да участие в 3-4 сеансах одновременной игры с мастерами. Многочисленные легкие и блиц-партии в счет не идут. Весной 1961 года все поклонники шахмат (а их тогда было неизмеримо больше, чем сейчас) следили за ходом борьбы двух человеческих и творческих антиподов: молодого, артистичного, склонного к авантюрам Михаиля Таля и мудрого, педантичного стратега Михаила Ботвинника. Общественность информировалась о ходе партий матча по тем временам весьма оперативно.


ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

На верхupdate 10-12-2009 

 
поиск литературы




Интернет-статистика

Рейтинг@Mail.ru