Внимание, новинка!

Лев Альбурт
Тренировка шахматиста. Том 2. Как находить тактику и далеко считать варианты. 450 руб.


Google
English version

Google Translator


Геннадий Ефимович Несис


Шахматное начало.
Часть 3

И действительно, ждать мне пришлось недолго. Пасхальный день прошел удачно. Кто надоумил меня пойти в районный Дом пионеров, точно не помню. Кажется, мой одноклассник Эдик Дворкин. Его приятель Дима Зерницкий, ставший впоследствии неплохим мастером, также поднимался по первым ступеням высокой шахматной пирамиды в Дзержинском ДПШ, а затем много лет сам руководил шахматным кружком на Фонтанке, напротив Цирка Чинизелли, в ДПШ Куйбышевского района. Надо сказать, что за всю жизнь я не встречал столь неразлучной и веселой пары друзей. Писатель-юморист Дворкин и шахматист Зерницкий были всегда вместе. Их можно было встретить и в баре Ленинградского Дома журналистов, и на шахматных мероприятиях, и на прибалтийских курортах. Ни женитьбы, ни появление детей практически не отразились на свободный и независимый стиль их жизни. Казалось, так будет продолжаться вечно. Но, в один прекрасный день у Дмитрия в Америке обнаружился богатый родственник, и теперь, все его помыслы были связаны с отъездом за океан. "Ты, понимаешь"- с жаром говорил он мне,- "там я смогу каждый вечер пить новый сорт пива! А здесь - я должен стоять в очереди даже за Жигулевским!" Этот довод показался мне настолько убедительным, что у меня не хватило аргументов, чтобы отговорить своего коллегу. Для Эдуарда потеря друга стала чувствительным ударом. Первое время его сатирические репризы еще появлялись на последних страницах популярных тогда газет - "Вечерки", "Смены", "Литературки", он даже выпустил несколько книг, но, постепенно, по мере чтения восторженных писем друга из далекой Калифорнии, где тот, стоя в униформе, угощал изысканными соусами посетителей дядюшкиного ресторана, юмористический дар Дворкина стал улетучиваться. А известие о том, что Дмитрий открыл собственную пельменную, окончательно настроило Эдуарда на отъезд в Германию. Сейчас он с семьей проживает где-то под Мюнхеном, и встретившая его недавно на Невском проспекте наша давняя общая знакомая, сказала, что он, наконец-то, избавился от привычки постоянно шутить, и стал похож на ворчливого баварского бюргера. В турнир, как тогда говорили, "на второй разряд", меня записала какая-то немолодая женщина, которая исполняла роль судьи- секретаря. Все поначалу выглядело довольно буднично. Техническая жеребьевка много времени не потребовала. Здесь работа шла значительно интенсивнее, чем в группе Ефима Столяра. Регламент предусматривал по две турнирные партии в день. В первом туре мне в соперники достался Игорь Болотинский. Черными он вычурно разыграл вариант Шлехтера в славянской защите, на 16-ом ходу потерял пешку, и, несмотря на длительное сопротивление, признал себя побежденным. С записи этой партии открывается мой второй блокнот, подаренный Женей Корнфельдом. Раньше я не придавал этому значения, но теперь, когда мой партнер по турниру третьего разряда возглавляет Судейскую коллегию Российской Шахматной Федерации, это выглядит в какой-то мере даже значительно. В тот же день я быстро выиграл еще одну партию. Правда надо признать, что, после сомнительно, если не сказать нахально, разыгранного дебюта, носящего имя швейцарского мастера и шахматного журналиста Генри Гроба (1.g2-g4), моя позиция особенного оптимизма не вызывала. Но мой соперник допустил грубую ошибку, и, с двумя очками в кармане я уже собрался идти домой, как вдруг, на пороге нашей шахматной комнаты появился высокий, чуть сутулый, пожилой, но не утративший импозантности, человек с густыми черными бровями. Это был Андрей Михайлович Батуев. В походке, мимике, во властных интонациях его речи - во всем, чувствовалась неординарность личности. Тайна его происхождения стала мне известна значительно позднее. Об Андрее Михайловиче слышал я немало восторженных слов от моего дяди - Анатолия Альтшуллера, который занимался в кружке у Батуева еще до войны. Их дружба продолжалась и в дальнейшем. Интересно, что тренер даже был гостем на свадьбе у своего бывшего ученика. И это был не взаимный жест вежливости, а знак душевной близости двух ярких и разносторонних людей. Так что, можно сказать, что новый тренер достался мне "по наследству". Диапазон интересов Андрея Михайловича был необычайно широк выпускник Ленинградской консерватории по классу вокала, артист Государственной капеллы, член Союза писателей, известный натуралист-зоолог, страстный пропагандист охраны природы, опытный шахматный мастер и арбитр, заслуженный тренер РСФСР. Под его руководством первые шаги в шахматах сделали гроссмейстеры Кира Зворыкина и Александр Кочиев, мастера И.Вельтмандер, О.Дервиз, Д.Зерницкий, С.Королев, Н.Копылов, И.Рубель и многие другие. И все же главным его призванием была любовь к "братьям нашим меньшим". Многие из них долгие годы жили в старой комнатушке коммунальной (после швондерского уплотнения 20-х годов) квартиры Батуева в Саперном переулке. Были периоды, когда там дружно сосуществовали три обезьянки, пять попугаев, и даже, поразивший меня пингвин, расположивший в ванне. Соседи, конечно, не были в восторге от таких жильцов, даже обращались в суд, но, в конце концов, получили новую квартиру, а, им на смену, въехал веселый и весьма любвеобильный молодой человек, у которого были свои интересы. Андрей Михайлович говорил о нем с юмором: "Что же,- мы квиты: он водит дам, а я - птиц и прочую живность!" Впрочем, и мой тренер, несмотря на многочисленные увлечения, тоже был неравнодушен к прекрасному полу. Помню у него жил роскошный, но страшно ворчливый попугай ара, позволявший себя грубить даже любимому хозяину: "Сам, Морда, кашу жрешь, а мне не даешь!". Но особенно не учтиво он приветствовал гостей женского пола: "Пошла вон, Собака!" Андрей Михайлович был человек с характером, и мог прикрикнуть на своих расшумевшихся учеников. Но со своими любимцами-зверьками и птицами он был всегда добр и нежен и прощал им любые шалости. К литературной деятельности его привела искренне выстраданная убежденность в необходимости беречь все живое на Земле. Вот удивительные, щемящие душу строки из книги воспоминаний Батуева "Призвание": "В моей комнате жили птицы и обезьяна. Чтобы не мешать им спать, я уходил на кухню и там, вышагивая до трех-четырех часов ночи, предавался думам. Наконец, усталый и измученный, ложился спать, но заснуть было совсем не просто, и в постели я оказывался во власти осаждавших меня образов. Я вновь и вновь видел бездомного пса, - приблудного, бегущего по залитому осенним дождем перрону, жадно всматривающегося в окна вагонов проходящего поезда в надежде увидеть своего хозяина. Умирала раненная котом трясогузка Пинюся. Гепард Лель спасал укушенного коброй мальчика, а голубь - почтарь Снежок возвращался домой, преодолев шестьсот километров пути. Я буквально лишился покоя:" Его призыв, обращенный к молодым читателям, всегда актуален: "Нельзя пассивно присутствовать при проявлении жестокости. С ней надо бороться и бороться непримиримо со всем жаром юности!" Несмотря на огромную, - почти в сорок лет разницу в возрасте, мы быстро подружились. Часто я провожал Андрея Михайловича домой до Саперного переулка. Как правило, за этот короткий путь мой собеседник не успевал закончить свою очередную историю, и тогда, мы менялись ролями. Теперь уже он провожал меня до угла Баскова переулка и улицы Радищева. Рассказчик он был отменный. Как-то я познакомил его со своей мамой, и мы уже втроем, совершали путешествие по знакомому маршруту. Пробыл я в этом кружке на Рылеева недолго, - мне хватило трех недель для выполнения второго разряда (в турнире я потерял лишь пол-очка, согласившись с какой-то девочкой в последнем туре на ничью). Дальнейших перспектив квалификационного роста, к сожалению, в Доме пионеров уже не было. Но и расставаться с Андреем Михайловичем не хотелось. Пришлось принять компромиссное решение. Я продолжал бывать у Батуева и дома, и в кружках юннатов, где он создал уютные общежития (но, ни в коем случае - не зоопарки) для своих пернатых и четвероногих питомцев. Конечно, не забывали мы и шахматы. Играли и в блиц, и просто легкие партии. Иногда в гости к своему старому товарищу заходил Георгий Лисицын. К тому времени, он был уже далеко немолод и весьма тучен, но в нем сохранился взгляд опытного джентльмена и ловеласа. Друг друга коллеги величали на французский манер: Андрэ и Жорж, и в их исполнении эти имена звучали вполне уместно. Наблюдать за шутливыми беседами двух мэтров было необычайно интересно и весело. А уж, если рядом не было ребят младшего школьного возраста, и Батуев исполнял свои любимые частушки, удержаться от хохота было просто невозможно. В середине 70-х годов Андрей Михайлович активно занялся судейством крупнейших соревнований, проходивших в нашем городе. Назову хотя бы 39-чемпионат СССР, матч претендентов А.Карпов - Б.Спасский, финальный турнир дворцов пионеров на приз "Комсомольской правды". На этих соревнованиях я дебютировал в качестве шахматного журналиста. Сотрудничал с редакцией специальных бюллетеней, выпускаемых на базе газеты "Спортивная неделя Ленинграда", готовил очерки для городской детской газеты "Ленинские искры". Моим соавтором был штатный литературный сотрудник этого, популярного среди ленинградских школьников, печатного издания Олег Соколовский. Одаренный литератор и острослов, прекрасный знаток спорта, он был известен и любим в городском журналистском сообществе, а пару его рассказов, опубликованных в "Юности"- одном из самых престижных журналов того времени, обеспечили ему и всесоюзное имя. К сожалению, как многие талантливые люди, он был на редкость ленив и не пунктуален. Заставить его сесть за письменный стол, было непросто. Зато, за столом обеденным, он мог дать фору Гаргантюа и Пантагриэлю, вместе взятым. Шахматы, в отличие от других видов спорта, были для него китайской азбукой, и, может быть, именно поэтому, Олег относился к шахматистам с особым пиететом. Нам предстояло давать в каждый номер газеты развернутый и доходчивый для юного читателя, отчет о ходе соревнований на приз "Комсомолки". Мой опытный коллега предложил мне такую форму сотрудничества: " Ты, Геннадий, как специалист, подготовь фактологический материал. А я, пройдусь по нему художественным пером Мастера". Надо сказать, что регламент турнира был своеобразен и требует объяснения. Каждая команда, пробившаяся через отборочное сито в финал, состояла из семи участников (шести юношей и одной девочки не старше шестнадцати лет), а восьмым был - капитан команды, гроссмейстер, воспитанник шахматной школы Дворца пионеров, командировавшего в Ленинград свою шахматную дружину. Но, особенно необычна была предложенная формула боя. Каждый лидер команды давал сеансы одновременной игры с часами на семи досках юным соперникам. Результат, достигнутый гроссмейстером, суммировался с очками, набранными школьниками его дружины в сеансе с "чужим" капитаном. И по лучшей сумме очков определялась команда- победительница. Специальными призами награждались и лучший сеансер турнира, и участник, собравший наибольшее число скальпов именитых гроссмейстеров. В 1975 году среди капитанов команд были чемпион мира Анатолий Карпов ( Челябинск), экс-чемпион мира Василий Смыслов (Москва), претенденты на мировую корону Виктор Корчной ( Ленинград), Лев Полугаевский ( Куйбышев) и другие выдающиеся шахматисты. После истечения положенного времени, партии отдавались на присуждение, в котором участвовали капитаны заинтересованных команд. У меня на стене висит редкая групповая фотография с того турнира, больше напоминающая кадр из документального кинофильма. Фотокорреспонденту удалось запечатлеть напряженный момент анализа отложенной позиции, в котором оппонентами выступают Анатолий Карпов и Виктор Корчной. Среди зрителей и наблюдателей этого своеобразного единоборства можно увидеть немало известных лиц. Слева в углу - узнаваемый профиль Льва Полугаевского, справа - почти симметрично- признанный эксперт по эндшпилю Анатолий Крутянский, сбоку присел Борис Каталымов. Много коллег-журналистов - Борис Гуревич, Виктор Песин. У дальней дубовой стены с трудом узнаю себя -28-летнего (почти по Маяковскому). Слева от меня внимательный и сосредоточенный Андрей Михайлович Батуев, а справа - как всегда, чуть ироничный Олег Соколовский. Иных уж нет, а те - далече: Сеансы одновременной игры проводились в прекрасной анфиладе Аничкова Дворца. Особенной работы во время туров ни у назначенного арбитром этих соревнований А.М. Батуева, ни, тем более у меня, не было. Поэтому, до начала цейтнотов, мы имели прекрасную возможность, неспешно беседуя, прогуливаться по апартаментам, имеющим богатую историю. Кстати, первоначально шахматный клуб размещался в личном кабинете Императора Александра III. Стены и потолок этого мрачноватого помещения были обшиты резными дубовыми панелями, и, от этого, он выглядел еще более громоздким, и невольно напоминал о своем последнем хозяине. Не испытывая никаких симпатий к Миротворцу, я все же открывал тяжелую дверь в этот кабинет с каким-то особым трепетом. Сейчас, когда шахматная школа расположена во флигеле Дворца, это уважительное ощущение почему-то не возникает. Во время нервного поединка, я любил подойти к громадному окну, выходящему в сад , и подолгу ( насколько позволяло раздумье соперника) вглядываться в даль, давая отдых глазам и отвлекаясь от напряженной позиции. Во время долгих прогулок по прекрасным залам Дворца и поведал мне Андрей Михайлович историю своей семьи. Бабушка его - Анна Ивановна Веретенникова была дочкой Анны Александровны Бланк (1831-1897) - сестры Марии Александровны Ульяновой, урожденной Бланк. Прадед Батуева- Иван Дмитриевич Веретенников ( кстати, познакомивший у себя в доме Илью Ульянова и Марию Бланк, - будущих родителей вождя мирового пролетариата)- сначала преподавал латинский язык в Пермской гимназии, а затем стал инспектором Дворянского института в Пензе. В 1859 году он женился на одной из пяти дочерей штабс-лекаря Израиля Моисеевича Бланка и Анны Иогановны Гроссшопф. Дед Ленина и одновременно прапрадед Батуева с целью поступления в медико-хирургическую академию в Петербурге крестился и принял в православии имя Александра Дмитриевича. Восприемником будущего известного эскулапа был граф А.И.Апраксин. В историю медицины он вошел как врач, в 1837 году спасший от смерти великого украинского поэта Тараса Шевченко. Его внучка - Анна Веретенникова ( кузина Ульянова - Ленина) продолжила дело своего деда и стала одной из первых русских женщин-врачей. Умерла эта истинная подвижница очень рано - в возрасте 32 лет от чахотки. Ее, явно отмеченные литературным даром, воспоминания "Записки земского врача" публиковались в журнале "Новый мир". Я, конечно, не задал своему тренеру бестактного вопроса, почему он, прожив большую часть жизни в, скажем мягко, некомфортабельных условиях, никогда не "козырнул" такой родословной, более того, много лет ее скрывал даже от близких людей. Известно, как Сталин относился к вдове и другим родственникам и потомкам своего идейного учителя. И, во времена правления "кремлевского горца", такое генеалогическое дерево могло стоить головы. После смерти диктатора прошло более двадцати лет, но генетический страх в обществе по-прежнему не выветрился. И все же, накануне семидесятилетнего юбилея Андрея Михайловича решено было рискнуть. В газете "64"( N2 за 1979 год ) я опубликовал заметку под заголовком "Мир его увлечений". Материал был построен следующим образом. Сначала шел рассказ о многогранных интересах и достижениях юбиляра, затем были приведены два примера из его шахматного творчества. Сенсация о "бесценном даре" была припасена для заключительного абзаца : "Батуев, внучатый племянник В.И. Ленина, передал хранившиеся в семейном архиве редчайшие фотографии Ульяновых и среди них два уникальных снимка, на которых запечатлен Владимир Ильич в 1887 и в 1897 годах". Из моих друзей и коллег, первым отреагировал на публикацию Юрий Разуваев: "Ты явно пошел по стопам О' Генри! Лапидарный, ничего не предвещающий текст, и такой финал!" Действительно этот финал вызвал цепную реакцию. Конечно, перед сдачей в печать, мою информацию проверяли самым тщательным образом. В редакцию звонили из Института марксизма-ленинизма, Музея революции и каких-то высоких партийных инстанций. Вскоре весть дошла и до самого хозяина города - Григория Васильевича Романова. Батуев был приглашен в Смольный, и, уже, через несколько дней, переехал в прекрасную, по тем временам, двухкомнатную квартиру в новом доме на берегу Финского залива. Вскоре он был принят и в Союз писателей. В последнюю нашу встречу, мы с хохотом вспоминали удавшуюся нам авантюру. Было начало лета, в открытые окна врывался свежий морской воздух. Андрей Михайлович был уже тяжело болен, его одолевал затяжной надрывный кашель. Для легких не прошло без последствий постоянное проживание в одной комнате с пернатыми друзьями. "Как же тебе удалось, убедить меня подарить те фотографии?"- шутливо спросил меня на прощание Андрей Михайлович. И в голосе его прозвучало то чувство благодарности, на которое способен только гордый и по - настоящему независимый человек.
xxx
Квалификационный билет второго разряда, подписанный А.М. Батуевым, наверно и сейчас хранящийся в архиве Дворца пионеров, позволил мне, в октябре 1961 года поступить в знаменитую шахматную школу, где тогда служили (другого слова не подберу) Владимир Григорьевич Зак, Василий Михайлович Бывшев, Александр Васильевич Черепков и Владимир Григорьевич Кириллов. Судьба каждого из них заслуживает отдельной книги. Надеюсь, кто-нибудь из их выдающихся учеников выполнит такую непростую, но почетную миссию.



ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

На верхupdate 03-07-2010 

 
поиск литературы




Интернет-статистика

Рейтинг@Mail.ru