 |
Геннадий Ефимович Несис |
Предчувствие шахмат.
Часть 1 |
Шахматы по сравнению с рядом более популярных человеческих стремлений есть занятие ничем утилитарно не оправданное. Оно как всякое искусство бесполезно.
Но - божественно бесполезно.
Владимир Набоков.
В шахматы я пришел поздно, по нынешнему времени безнадежно поздно, - в тринадцать лет. Это тем более удивительно, что несколько мифологизированная атмосфера игры окружала меня даже до моего рождения. Большинство одноклассников моей мамы - Натальи Альтшулер - были страстно увлечены шахматами, что, впрочем, было достаточно характерным для ленинградских юношей конца тридцатых годов. Даже, став студентами гуманитарных факультетов Университета, они нет-нет, да и забегали в родной для них шахматный клуб Дворца пионеров:.
Но грянула война и, "не многие вернулись с поля". Первый муж моей мамы, остроумный и веселый Иосиф Воркунов, мастер шахматного "звона", знавший чуть ли не наизусть популярные романы Ильфа и Петрова, ушел на фронт добровольцем и погиб, как и весь цвет Ленинградского Университета в кровавой мясорубке на подступах к родному городу. У нас в доме хранится его единственная открытка, дошедшая до Баскова переулка: "Завтра иду в бой минометчиком: миномет видел на картинке". Эта горькая шутка накануне гибели - красноречивее и страшнее многих томов исследований и мемуаров, заполнивших спустя двадцать - тридцать лет полки книжных магазинов и библиотек.
Первокатегорник Иосиф Воркунов (1919 - 1941).
С годами все чаще замечаю, что воспоминания близких людей, благодаря эмоциональности их рассказов, как бы проникают в память, и становятся генетически твоими. События, произошедшие до твоего появления на свет, воспринимаются как пережитые тобою, а люди, чей жизненный путь прервался до твоего рождения, каким-то почти мистическим образом, воспринимаются памятью как твои современники. Ощущение дежа-вю преследует меня и на берегу Сестры-реки ,обрамленном величественными карельскими соснами. Их могучие корни торчат из песчаных дюн, как щупальцы гигантских глубоководных осьминогов. Именно в этом романтическом месте в конце тридцатых годов и развивался школьный роман двух счастливых влюбленных Наты Альтшулер и Оси
Воркунова.
Крокерный турнир. Сидит в центре - Наталия Альтшулер.
Часто кажется мне, что бывал я здесь, и в середине 20-х годов, когда по левой стороне этой речной набережной стояли дачи моих предков, их друзей и знакомых, Часть этих деревянных строений в стиле модерн чудом сохранилась в кровавом безумстве гражданской войны, часть - была восстановлена за мимолетное, и многократно осмеянное, но, на фоне последующих событий, по-своему, уютное время НЭПа. Это удивительное путешествие на генетической машине времени совершается не только благодаря сочным рассказам близких, словно пропечатанных в моей памяти, но и с помощью группового портрета в интерьере, а точнее на большой открытой дачной веранде, характерной для декораций к пьесам А.П.Чехова, правда поставленным не в современном стиле ,а в классической манере старого МХАТа .
Размер веранды позволил фотографу разместить на снимке три поколения моей семьи в полном составе: прадеды и прабабушки, молодые дед и бабушка, и, совсем юные, - моя мама и ее двоюродные братья и сестры-Георгий и Анатолий Альтшулеры, и Валентина и Лидия Лапковские. Часто вглядываюсь в эту фотографию, каждый раз надеясь увидеть где-то там, внизу на ступеньке, самого себя, но тщетно. Мне кажется, что и я участвовал в этой съемке, но подтвердить эту догадку уже некому. Счастливое мгновение запечатлелось лишь на пожелтевшем снимке и в моем странном воображении.
На балконе дачи в Сестрорецком курорте.
Середина 20-х годов прошлого века.
Я попытался передать эти ощущения уже в более, чем в зрелом возрасте, - в стихотворении 2005 года:
"Чужою памятью живу,
К чужому времени - прикован.
Мой сон пока не растолкован,-
Быть может это дежа - вю ?
Там, где сейчас особняки,-
На соснах гамаки висели.
И деревянные качели
Взлетали в небо у реки.
Мне было - минус двадцать пять,
А маме - года три - четыре.
Мы жили в параллельном мире,
Надеясь встретиться опять."
Именно так, стал для меня родным и, абсолютно осязаемым образ Оси Воркунова, погибшего за шесть лет до моего рождения. Позволяю себе именовать его так фамильярно не потому, что сейчас я уже старше его в три раза. Просто, так его называли друзья- шахматисты: недавно ушедшие от нас профессор Исаак Айзенштадт (мой старший товарищ по команде Технологического института); известный тренер и мастер Ефим Столяр, популярнейший (и в силу доброжелательного характера, да и, чего греха таить, в связи с его специфической медицинской специализацией) доктор, участник легендарного блокадного чемпионата Ленинграда Аркадий Левин. Кстати, Аркадий Михайлович всю жизнь хранил в своей библиотеке знаменитый труд А.Алехина "Мои лучшие шахматные партии" с дарственной надписью от Оси.
В горниле войны чудом уцелели два других маминых одноклассника -Абрам Трескунов, которого почему-то и в зрелом возрасте называли Гуля, и Давид Гурвич.
Четверо друзей у деревьев. 1947г. Слева - Ефим Несис, в середине - Давид Гурвич.
Оба впоследствии стали моими шахматными партнерами и, несмотря на разницу в возрасте, друзьями.
Трескунов после фронта остался служить в армии, но находил время и для шахмат. Помню, что он прекрасно атаковал, и не так то просто было обороняться в излюбленном им гамбите Шара -
Первокатегорник Абрам Трескунов. 1947г.
Геннинга или Контр-гамбите Альбина. Давид Гурвич все-таки стал гуманитарием, кандидатом исторических наук, работал в Публичной библиотеке, но во время борьбы с космополитизмом за ничего не значащий разговор с итальянским коллегой остался без работы, и, лишь после смерти Сталина, сумел устроиться в среднюю школу учителем истории. В начале шестидесятых годов мы с азартом играли с ним тренировочный матч на даче в Зеленогорске. Необходимо отметить, что довоенные первокатегорники, как их тогда называли, были крепкими орешками, и, думается, по силе игры, не уступали современным кандидатам в мастера.
Мой отец, Ефим Несис, также был первокатегорником, но представителем другой, знаменитой шахматной школы - украинской. В юности его партнером и другом был удивительный человек, и замечательный гроссмейстер Исаак Болеславский. Встречались они и после войны. В нашей семье существует легенда, что первый в жизни апельсин я получил из рук Исаака Ефремовича, вернувшегося в конце 40-х годов с какого-то крупного международного соревнования, и по дороге домой заглянувшего к своему старому другу в Ленинград.
В школьные годы мой отец считался на Украине перспективным шахматистом. Но судьба распорядилась иначе. Получив аттестат зрелости в возрасте 16 лет, он в 1938 году поступил на физический факультет Днепропетровского Университета, а в неполные 22 года с дипломом учителя математики и физики был направлен в Военную Академию химической защиты. Вскоре, в связи с ухудшающимся положением на фронтах, он был отправлен под Сталинград в качестве командира огнеметного взвода, а затем и командиром роты химзащиты. Сталинград, Курская дуга, форсирование Днепра при освобождении Кировограда, сражение в Бессарабии - таков его послужной список.
Отец - Несис Ефим Израилевич - после выхода из госпиталя. 1946 год.
Лишь во фронтовом госпитале, где он провел более полугода после тяжелого ранения под Будапештом, удалось вспомнить про любимую игру.
Затем
Молодожёны после Победы! Ефим Несис и Наталия Несис (Альтшулер).
Ленинград, Политехнический институт, участие в различных соревнованиях, и бесконечные блиц - партии с товарищем по команде, будущим гроссмейстером Леонидом Шамковичем.
Несколько лет назад Е.С.Столяр подарил мне таблицу первенства общества "Наука" конца 40-годов, где наряду с именами известных шахматистов послевоенного Ленинграда есть и фамилия моего отца. Но серьезная учеба, защита кандидатской, а затем и докторской диссертации перевесили чашу весов не в пользу шахмат.
80-летие профессора Г.Е.Несиса.
Огромную роль в моей шахматной судьбе сыграл мой дядя Анатолий Яковлевич Альтшуллер, историк театра, энциклопедически образованный гуманитарий и большой знаток шахмат. В детстве я сыграл с ним два тренировочный матча, что, несомненно, принесло мне необходимый опыт, особенно, в плане разыгрывания сложных окончаний
Жгуче ощущаю его отсутствие на Земле в моменты удач (ибо мало кто мог оценить их так восторженно доброжелательно и одновременно строго критически ) и, особенно при необходимости сверить свои мысли и поступки с высоким нравственным эталоном, каким он являлся для меня долгие годы .
Помню, в знаменитой шахматной секции ленинградского Дворца пионеров, через школу которой прошли многие выдающиеся гроссмейстеры, практиковался такой своеобразный тренерский прием. Юному любителю шахмат предлагалось выбрать лидера, то есть близкого по стилю известного мастера, чтобы строить свой дебютный репертуар, сообразуясь со вкусами мэтра.
Не знаю, насколько этот метод эффективен в педагогике,
но в жизни он играет заметную роль.
ЧАСТЬ 2
ЧАСТЬ 3
update 03-07-2010
