 |
Геннадий Ефимович Несис |
Предчувствие шахмат. Часть 3 |
Вот в таком добровольном заточении я провел большую часть первого класса школы. Естественно, мне было скучно, хотя уже тогда я много читал. Моим первым педагогом была бабушка Елена Яковлевна, получившая блестящее гуманитарное образование сначала дома с гувернантками, затем в Петербургской Мариинской гимназии и, затем, уже в годы первой мировой войны, на Высших женских курсах в Петрограде. Человек удивительно доброжелательный и деликатный, она, тем не менее, обладала сильным характером, и тяжесть важнейших решений в истории нашей семьи пришлась на ее долю. Именно она настояла на эвакуации в Омск с последним, прорвавшимся из блокированного Ленинграда, эшелоном. Эта она - хрупкая, некогда избалованная женщина, вставала в четыре утра и шла по морозным темным улицам далекого сибирского города с тем, чтобы до работы успеть отоварить хлебные карточки и накормить своих близких. После возвращения в родной город, бабушка продолжила свою преподавательскую деятельность на кафедре иностранных языков в Ленинградском Стоматологическом институте. Моя мама в 1945 году закончила Юридический факультет Университета и вскоре, пройдя стажировку у одного из самых известных адвокатов страны Якова Семеновича Киселева, была принята в Ленинградскую городскую коллегию адвокатов. Вскоре на свет появился и автор этого повествования. Могло на миг показаться, что жизнь налаживается. Но даже великая победа в страшной войне не удовлетворила кремлевского Дракона. Ему нужны были новые жертвы. Сначала было сфабриковано "ленинградское" дело, а затем началась средневековая охота на ведьм под лозунгом борьбы с "безродными космополитами". В это трагическое время, которое еще ждет своего осмысления, без работы, заодно с врачами-вредителями, оказалась и моя бабушка. Все таки она обучала немецкому языку будущих врачей, и не важно что зубных! Не без труда ей удалось устроиться учительницей в сменную школу рабочей молодежи при прядильно-ниточном комбинате имени Кирова. В последствии ее многолетний педагогический труд был щедро оценен пенсией размером в 49 рублей. Без работы осталась и мама. К тому времени с моим отцом они уже расстались. Ее фантасмагорическая эпопея восстановления в коллегии адвокатов, длившаяся почти шесть лет заслуживает отдельного рассказа. Единственным добытчиком в доме оставался мой дед, которому шел уже шестьдесят седьмой год. Ощущение тревоги, охватившее в это страшное время многие еврейские семьи, передавалось и детям. Впрочем, в каждой трагедии можно найти и светлые моменты. И у бабушки, и у мамы образовался избыток свободного времени, который , в основном, доставался мне. В пятилетнем возрасте я под руководством бабушки одолел свою первую книгу, попутно выучив и алфавит. Это был роман Д.Свифта "Путешествие Гулливера в стране лилипутов". Великая сатира, предназначенная автором для взрослых современников, как это часто бывает с истинными явлениями искусства, полюбилась и юным читателям многих последующих поколений. У нас было хорошо иллюстрированное издание с прекрасным крупным шрифтом, вполне заменившее мне букварь. Ну, а кроме чтения, чем еще можно заняться, во время болезни? Ни плейеров, ни тем более компьютерных игр тогда еще не изобрели. Правда, у нас уже появилось чудо техники - первый телевизор КВН-49 с выпуклой линзой, заполненной дистиллированной водой. Но передачи шли только вечером и только по одному каналу. А что делать днем? Может быть карты? Пасьянс хорош тем, что отнимает много времени и не требует партнера, но увлечься им в семилетнем возрасте довольно трудно. Другое дело - игра, требующая интуиции и расчета. В карты я начал играть очень рано, и, впоследствии, (в студенческие годы) уделял им довольно много времени, но здесь уже необходима компания, а, находясь в карантине, пульку не составишь. Это, конечно, сказано для красного словца - преферанс в моем арсенале появился позже, но в старую еврейскую игру шестьдесят шесть (сочно описанную еще у Шолом-Алейхема) я уже сражался. Моим первым карточным тренером была София Яковлевна Барштак (Рошаль) - прекрасный стоматолог и заядлая картежница. Летом 1953 года наши семьи снимали соседние комнаты в доме на Вокзальной улице в Зеленогорске. В общем палисаднике стоял грубо сколоченный стол и две такие же скамейки - типичные экспонаты садовой мебели послевоенных коммунальных дач Карельского перешейка. Несмотря на серьезную возрастную разницу (моя наставница, а затем и спарринг-партнерша была старше меня более, чем на шестьдесят лет), игра шла азартно. Самыми популярными карточными играми моего детства были "Тысяча" и "Пятьсот одно", чуть позднее - "Кинг". Сейчас я вряд ли даже вспомню правила этой игры, но в юности она была моим коньком. Летним воскресеньем 1968 года на почти уже опустевшем послеобеденном зеленогорском пляже в карты сражались два Игоря и два Геннадия. Солнце скрылось за облаками, поднялся ветер, но соперники должны были довести игру до конца. Мои партнеры были на несколько лет старше меня, но мне кажется, в тот день я был удачливее своих друзей, и будущего капитана сборной команды Нидерландов, известного гроссмейстера и литератора Генны Сосонко, и будущего авторитетного экономиста профессора и международного мастера Игоря Блехцина, и виолончелиста Игоря Шахина. Прекрасную альтернативу картам открыла для меня мама. Шахматы- вот идеальное занятие в осадном положении больного! Помню, что именно она показала мне как передвигаются по доске фигуры и пешки, познакомила с первыми дебютными ходами. Мама играла в шахматы еще до войны. Как я уже рассказывал, многие ее школьные друзья, были большими любителями шахмат, и конечно, это увлечение не могло пройти мимо их компанейской и любознательной соученицы. Официально у мамы в школе была 4-я категория. Девальвация разрядов и званий привела к исчезновению таких градаций (сейчас квалификационная система начинается сразу с 3-го разряда). Но все же какое-то представление об игре мама бесспорно имела. Итак, на огромной кровати, цвета слоновой кости, украшенной цветочными виньетками и розовыми бутонами, словно не выточенными из дерева, а сотканными из воздушных кружев, возникла простая картонная клетчатая доска и легкий металлический ларец на ножках, тоже с какими-то завитушками , как мне тогда показалось, серебряными. Мама приподняла крышку ларца и опрокинула его содержимое. На доску с глухим стуком посыпались деревянные фигурки. У Набокова маленький Лужин услышал "особый деревянно-рассыпчатый звук, от которого стало жарко, и невпопад стукнуло сердце". Много лет спустя, когда в партии приближался цейтнот и стрелка на моих часах катастрофически быстро поднимала флажок, мне самому становилось жарко, да и биение сердца явно не укладывалось в положенную синусоиду. Но тогда, я не испытал особого волнения, от знакомства с диковинными фигурками, оставшимися в нашем доме в качестве, пожалуй, единственного материального воспоминания о моем отце. Происхождение необычного ларца оказалось не столь драматичным. Как я установил впоследствии, в таких серебристых коробках из дешевого легкого сплава, продавался - до революции - развесной чай в дорогих магазинах колониальной торговли, а во времена НЭПа,- такие ларчики можно было увидеть на витринах коммерческих магазинов, так называемых, торгсинов. Я быстро запомнил правила игры, и уже, через несколько дней, играл не только с мамой, но и с : самим собой. Герой С. Цвейга , находясь в несравнимо худшем положении, вынужден был играть сам с собой , не имея доски и фигур : " : игра в шахматы с самим собой- бессмыслица, но все же существовала бы какая-то минимальная возможность для такой игры, если бы передо мной была шахматная доска, потому что доска, будучи осязаемым предметом, создавала бы известное чувство пространства, намечала бы какую-то материальную границу между "игроками". Эта была первая слабая попытка разбора партий, но, может быть, именно тогда, у меня зародился будущий интерес к анализу, столь важному в игре по переписке. Кстати, этот странный вид шахматного искусства, ныне переживающий кризис, вызванный распространением мощных компьютеров и сильных игровых программ, был мне весьма удачно рекомендован моим старшим другом и vis-a-vis по родному переулку Геннадием Сосонко, без участия которого я бы вряд ли пришел в профессиональные шахматы. Перспектива заниматься любимым делом, не выходя из своей крепости, всегда была моей мечтой, и, в какой-то мере, она осуществилась. Мне легко давалась учеба в школе, и из класса в класс я переходил с почетными грамотами, без особых проблем достался мне и диплом уважаемого в Петербурге Технологического института, да, в целом и работа на ювелирном заводе "Русские Самоцветы", куда я был направлен по распределению, была также не очень обременительной. Но, боже мой, как я не любил все эти заведения! Каким счастьем было увидеть на градуснике заветные цифры 37 и две десятых, и, со спокойной совестью, вызвав врача, остаться дома. Утверждать, что шахматы сразу же заняли в моей жизни важное место, было бы явным преувеличением. Главным увлечением моего детства были почтовые марки. Именно филателия стала основой моих первых гуманитарных знаний, катализатором моего интереса к информационной литературе - энциклопедиям, словарям, справочникам. В круг моего чтения входили в основном произведения исторического и приключенческого жанра. К восьми годам я одолел всего доступного в те годы Жюля Верна, любил фантастику - Уэллса, Беляева, Алексея Толстого . К детективам относился равнодушно, разве что за исключением Конан-Дойля. Стихи я запоминал очень быстро, но Поэзия вошла в мою жизнь несколько позднее с томиком Лермонтова. Когда мне исполнилось 10 лет, во мне проснулся новый интерес - журналистика. Первая моя публикация датирована 1957 годом, когда я стал юнкором газеты "Ленинские искры". В Питере у меня хранится удостоверение участника слета юных корреспондентов - своеобразного праздника издания, популярного у ленинградских школьников. Проходил он в старом здании ТЮЗа на Моховой, где сейчас находится учебный театр нашей Театральной Академии. Был концерт, встреча с редакторами детских журналов. Во время антрактов юнкоры дежурили в помещениях театра, следили за порядком. Мне достался пост N 1 у кабинета создателя и бессменного руководителя первого детского театра Александра Александровича Брянцева. Антракт подходил к концу. Прозвенел звонок, и я уже собирался бежать в зрительный зал, как вдруг, дверь кабинета неожиданно распахнулась и мне навстречу какой-то легкой, совсем не старческой, даже, как мне показалось, веселой походкой вышел великий режиссер, давно уже отметивший 70-летний юбилей. С удивлением обнаружив дежурного с красной повязкой у своего кабинета, он с хитринкой спросил: - "А что ты тут делаешь?" -"Я - дежурный, мне поручили охранять этот кабинет"- с волнением ответил я. - "Меня охранять не нужно, я никуда не убегу", - пошутил Брянцев, -А ты раньше бывал в нашем театре?" - " Конечно! Много раз!" - мой голос уже прозвучал увереннее. - " Прекрасно! Тогда беги в зал , и приходи к нам еще!" Эта мимолетная встреча с истинным петербургским интеллигентом почему-то запомнилась навсегда. Были у меня и спортивные пристрастия, но они носили сезонный характер. Ни болельщиком, ни тем более, фанатиком какого-нибудь вида спорта я никогда не был. Но лето я не представлял себе без велосипеда и настольного тенниса. Я не просто любил велосипед, - в дачное время я совсем переставал ходить пешком. Помню, как однажды нас с мамой пригласил на свой юбилей ее друг и коллега известный адвокат Юрий Лурье. Торжество проходило в самом популярном пярнусском заведении тех лет ресторане "Раннахооне". Московские и ленинградские дачники переиначили это сложное название в более понятное для большинства из них "Рошошоне" ( от Рош - а - шана - еврейского Нового Года ). На свой первый в жизни банкет я прибыл на велосипеде, который, после трудных переговоров с администратором, удалось на вечер оставить в вестибюле. Проводя лето в самой спортивной республике нельзя было не увлечься и невероятно популярным в Эстонии настольным теннисом. Практически каждой двор в Пярну, Эльве или Усть-Нарве украшал теннисный стол, причем прекрасного по тем временам качества. И на это раз мне повезло со спарринг- партнером. В соседнем доме на курортной улице Папли отдыхал полковник в отставке из Москвы. Звали его Леонид Маркович. Этот, как мне тогда казалось, пожилой человек сохранил не только чувство юмора, но и прекрасную физическую форму. В этом я смог убедиться уже после первой партии с ним. Он разгромил меня, чуть ли, не с сухим счетом. Позднее, кто-то из его друзей мне объяснил, что мой соперник в тридцатые годы был одним из сильнейших игроков страны. Играл он по - прежнему блестяще, и гонял меня по всей площадке, умело чередуя удары, то у самой сетки, то на дальний край стола. Выматывался я ужасно, а он почти не сходил с места и не менял своей профессиональной стойки. Конечно, техники защиты у меня не было, но оборонялся я самоотверженно и честолюбиво бился до последнего. Однажды, я так заигрался, что, отбивая трудную атаку, раскроил себе ракеткой голову. Шрам от этого удара остался на всю жизнь. Постепенно я набирался опыта, и выиграть у меня прямой атакой, лишь за счет сильных ударов, стало непросто даже рослым эстонским игрокам, но хитроумный Леонид Маркович продолжал меня обыгрывать, хотя уже не с таким крупным счетом. Отсутствие профессионализма компенсировалось честолюбием - очень уж не любил я проигрывать. Думаю, что это свойство характера необходимо для достижения успеха в любой области человеческой деятельности. Помню, как спустя много лет в одном из Домов творчества под Ленинградом, довелось мне встретиться за теннисным столом с выдающимся шахматистом, который вместе со своим секундантом готовился к матчу претендентов на первенство мира. В начале я не мог приноровиться к его стилю игры, но постепенно нашел свою игру и счет по партиям остался в этом неофициальном матче за мной. Ведя в счете, мой уважаемый соперник был настроен весьма дружелюбно, но по мере изменения ситуации он мрачнел и сражался все с большим ожесточением. Со стороны можно было подумать, что в этом товарищеском поединке решается его судьба. В итоге он был явно расстроен, пожалуй, даже взбешен, и отправился на обед, со мною не попрощавшись. Читатель, знакомый с героями шахматной сцены, поймет, что мне противостоял великий боец - Виктор Львович Корчной. Известный своей эмоциональной выдержкой, внешне невозмутимый Анатолий Карпов не менее честолюбив и также азартно стремится к победе, играя даже в "подкидного дурака" или в бильярд. Честолюбие - свойство не избирательное. Оно - либо есть, либо -нет. Девиз уверенных в себе, честолюбивых людей можно сформулировать так: "Во что бы, ни играть - всегда выигрывать!" Я исповедовал менее амбициозный принцип: "Если играть, то не проигрывать". Осуществить в жизни такой подход, конечно, тоже непросто. Видимо, он и стал причиной того, что в течение шести лет после знакомства с шахматами я относился к ним довольно равнодушно. В школе проходили какие-то соревнования, но некоторые одноклассники играли лучше меня, и центробежной силой самолюбия шахматная игра неизбежно выталкивались на периферию моих интересов. У меня было много других увлечений, и особенной мотивации для серьезного занятия шахматами во мне не ощущалось. Но любовь случилась, и, как всякая любовь, пришла неожиданно. Превращение предчувствия в реальность не всегда легко датировать. Но в моей биографии эта точка на оси времени установлена точно- последние дни мая 1960 года.
update 01-07-2010
